год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Человек перед Богом


Отец Александр Мень был залогом новой России

Беседа с проф. Андреем Борисовичем Зубовым
 

Беседу вела Карина Черняк

Андрей Борисович
Зубов
.
Лекция в храме
свв. бесср. Космы
и Дамиана в Шубине (Москва), 23.09.2010.
Фото А. Кремлева

Карина Черняк (далее — К. Ч.): Андрей Борисович, я хотела поговорить с Вами как с историком религии, религиеведом. Кстати, история религии и религиеведение, это две разных дисциплины?

Андрей Борисович Зубов (далее — А. З.): Это история религиозных идей, или как ее называют немцы, сравнительная теология, или история теологии.

К. Ч.: Мне очень интересно Ваше мнение как специалиста в этой области относительно тех процессов, которые происходят в нашей стране. Мы все вышли из атеистического прошлого, и уже двадцать лет находимся в таком переходном периоде, когда умы и души людей, вышедших из советского времени, ищут, куда бы себя направить. Как можно охарактеризовать религиозную ситуацию в современном российском обществе, каковы основные тенденции?

А. З.: Это, конечно, вопрос многих книг и докладов, его нельзя осветить очень быстро, но я думаю, что самое важное из того, что сейчас происходит, — это то, что с крахом коммунистического государства исчезла принудительная атеизация общества, когда людей заставляли забыть о Боге, а естественно, когда заставляют, то большинство и забывает. Потому что не у всех есть силы этому противостоять. Традиции семьи, семейственное преемство веры было разрушено еще в сталинские годы. Да у многих его и не было еще с дореволюционного времени. Поэтому практически происходит новое, — не случайно многие об этом говорили, — второе крещение Руси, новое воцерковление российского общества. Причем речь не только о православном воцерковлении, но и просто о возвращении памяти о Боге, о святыне, о твоей религии, о возвращении к религии отцов, и у мусульман, и у буддистов, и у иудаистов. А потом уже каждый человек ищет свои пути — не все идут по путям традиции своих отцов, некоторые меняют традицию. Но, по крайней мере, это живой поиск. Это вот самое главное сейчас: то, что мы в наши молодые годы при советской власти искали и не находили, — то есть Священное Писание, тексты святых отцов, современных учителей церкви, таких, как владыка Антоний (Блум) или отец Александр Шмеман. Теперь это мы все имеем в изобилии, их книги можно купить, читать и даже слушать на всех возможных носителях вплоть до интернета, — то есть все теперь доступно. Церкви открыты в изобилии, священники есть всевозможных духовных ориентаций. Кому нравится крайний ригоризм и жесткость — идут к последователям отца Даниила Сысоева, кому нужна внутренняя духовная свобода и уважение к индивидуальному поиску — идут к отцу Александру Борисову или к моему духовнику отцу Георгию Брееву и к подобным им священникам. Есть масса традиций, и путь у каждого свободен. Приложи некоторые усилия, и Бог тебя к кому-то приведет. Поэтому мне кажется, что сейчас происходит такое важное в духовном состоянии каждого общества явление, как максимальная реализация индивидуальной духовной свободы, если угодно — свободы совести. Она может ныне максимально реализоваться: хочешь — верь, не хочешь — не верь, — никто тебе плохого слова не скажет, даже если ты ни в одну церковь ходить не будешь или будешь говорить, что ни во что не веришь. Никто тебе плохого слова не скажет или почти никто не скажет, если ты объявишь, что ты верующий человек, христианин, или что ты мусульманин — пожалуйста. Конечно, есть разные люди, но в общем это уже не предмет гонений и преследований, не предмет каких-то притеснений на работе, санкций и так далее. Конечно, есть всякие курьезные случаи. Вот недавно один предприниматель объявил, что выгоняет с работы всех, кто не венчан христианским браком. Но это, пожалуй, исключение. Сейчас есть все, это знамение нашего времени, — максимальная свобода, и за ее реализацию мы будем судиться, в конечном счете, потому что мы будем судиться за то, что мы избрали. Мы же не можем сказать, как люди моего поколения говорят: «Вот, нам никто не объяснял, нам никто не рассказывал, что убивать плохо, мы не знали, что изменять плохо, что воровать — это плохо». Говорят: «Все воровали, все изменяли, и мы то же самое делали». Вы понимаете, сейчас такого уже никто сказать не может, все всё знают, поэтому каждый выбирает предпочтительный для него путь, хороший или плохой, и кстати, обычно такие времена не очень долго продолжаются. Европа сейчас переживает такое же время, и по-настоящему у них ведь тоже не так давно все началось. Ну что ж, это замечательное время, по-моему, это самые лучше времена, хотя при этом обычно не бывает величия государства, но может, это и не так плохо? Зато есть то, что Пушкин называл «самостоянье человека».

После лекции в храме
свв. бесср. Космы и Дамиана
в Шубине, 23.09.2010.
Фото А. Кремлева

К. Ч.: Спасибо! Вопрос второй связан с первым и может оказаться в некотором противоречии с тем, что Вы уже сказали, но я его все-таки озвучу.

На телевидении, по радио, в интернете религиозная проблематика занимает огромное место, чего раньше не было. Действительно ли это вызвано реальными запросами людей или в некоторой степени навязывается извне, пусть даже из лучших побуждений? Нет ли здесь некоторого давления, некоторой идеологизации, и какая в этом может быть опасность?

А. З.: Вы знаете, мне, конечно, трудно сказать наверняка — как в любом явлении, в нем, наверное, есть разные аспекты, но в целом, я думаю, что сейчас в общем все-таки, в особенности в таком пространстве, как интернет, все определяет рынок, реальный запрос. И реальный запрос на эту религиозную составляющую жизни человека безусловно есть. Я это знаю как профессор, я преподаю в МГИМО — в совершенно светском учебном заведении и, как многие говорят, элитном учебном заведении, и я вижу, насколько молодежь больше, чем поколение преподавателей, интересуется вопросом веры. Вот обычный опрос, который был проведен на тему религиозной самоидентификации студентов и преподавателей МГИМО, и по результатам получилось, что считают себя верующими восемьдесят процентов студентов и примерно тридцать пять процентов преподавателей, а среди преподавателей младше тридцати лет процент почти такой же, как у студентов. И выполняют какие-то религиозные требования типа, например, поста, причастия студенты (верующие) очень многие, а из преподавателей очень мало кто. Поэтому среди молодого поколения запрос выше, и соответственно, интернет — это, конечно, молодежная система, поэтому и ответ больше.

К. Ч.: Спасибо! В дополнение к тому, что Вы сказали, мне вспомнилось, что в восьмидесятые годы нередко молодые люди подвергались гонениям уже за то, что они проявляли интерес к вопросам веры, хотя бы просто на теоретическом, философском уровне. Молодого человека из-за такого интереса считали либо не вполне лояльным к существующей власти, либо не совсем здоровым. А если молодой человек заглядывал в храм, то это было основанием для того, чтобы выгнать его из комсомола или из ВУЗа. В этом плане сейчас ситуация совершенно иная. Сейчас семьдесят пять процентов населения России идентифицируют себя с православием, но лишь несколько процентов из них — реально практикующие христиане. А действительно верующих, понимающих христианское учение своей церкви, знающих Священное Писание, регулярно участвующих в богослужениях, гораздо меньше — всего несколько процентов, но статистически число верующих членов РПЦ за последние двадцать лет выросло во много раз. Нет ли здесь опасности размывания того, что такое Церковь?

А. З.: Вы понимаете, никто еще не объяснил, на самом деле, что такое Церковь, где ее границы. Спор о границах Церкви — это один из любимых богословских вопросов. Поэтому где границы Церкви? Только ли это глубоко верующие, все понимающие, еженедельно причащающиеся люди? Таких действительно очень немного. Или же это люди, хотя бы изредка приходящие в храм, хотя бы раз в год приходящие к таинствам, имеющие некий страх Божий, что-то себе не позволяющие из-за того, что они верующие, и к чему-то себя принуждающие, потому, что они верующие, — может быть здесь проходит граница? А может, граница проходит через тех, кто вообще не живет церковной жизнью, но внутренне признает истины христанства? Мы этого не знаем. Есть абсолютно разные трактовки, кстати говоря, историки религии хорошо знают, что на Западе среди богословов, например, Кюнг, говорил, что вообще могут быть христиане без Христа, это амидаисты в Японии, последователи Рамануджи в индуизме. Например, мой учитель, христианин, при этом крупный индолог, ныне покойный Всеволод Сергеевич Семенцов всегда мне говорил, что последователи вишишт-адвайты — это слово для православного уха даже само по себе звучит жутко — но, тем не менее, последователи вишишт-адвайты XII века — это, в общем-то, христиане. Поэтому мир намного сложнее, и в этом смысле я всегда для себя исповедую один очень простой принцип, — что наша задача, тех, кому почему-то Бог дал знания и долгий период воцерковления, — делать всё, чтобы все были такие, как я (как говорил Апостол Павел). Но в итоге все решает Господь, и поэтому нас будут судить за то, что мы, может быть, ленились многое делать на этом пути, но уж как там судит Господь о том или ином человеке и как сам человек захочет в конечном счете, соотнести себя с Богом — это уже вне нашей власти.

К. Ч.: В 1990 году произошло страшное событие, как для нашей церкви, так и для нашей страны: убили отца Александра Меня — священника, пастыря, писателя, богослова, историка религии. Что Вы бы могли сказать о нем именно в этом плане, в контексте того, о чем мы только что говорили? Как Вы оцениваете его шеститомник по истории религии? Помогает ли он представить себе место христианства среди других религий? Понимание, которым хотел поделиться отец Александр — это то, что христианство занимает исключительное положение среди других религий, но во всех религиях были те, кто искал Бога. Ему ставят в вину его слишком положительное, «благосклонное» отношение к другим религиям. Это неправда. Отец Александр был очень толерантен внутренне, но он был абсолютно христоцентричен и православен, не так ли? Что Вы об этом могли бы сказать?

А. З.: Понимаете, мне тоже в вину ставят слишком терпимое отношение к другим религиям, и поэтому мне в этом смысле немножко трудно. Зная, нельзя не любить, я бы так сказал. Любая религия, которая ищет Бога, которая стремится восстановить разорванную связь с Богом — что это такое всегда? Всегда — это высочайший порыв человеческого духа, поиск на уровне соединения человека с Богом. Воссоединения человека с Богом. Я это подчеркиваю. Реальное стремление человека к Богу, к святыне, к абсолютному, к вечному, к бессмертному, к блаженному, совершенному — это же самое прекрасное, самое высшее, что может быть у человека. Это интенция «Я хочу быть с Тобой».

Люди ищут это в разных религиях. Поэтому есть разные традиции. Почему это разные традиции? Почему одно предлагают последователи Лао-Цзы, другое последователи Шанкры в Индии, третье последователи Махаяны или Тхеравады, четвертый поиск — это древний Египет, пятое — ислам и т. д.? Почему это все по-разному? Это большой разговор. Весь предмет истории религий — он в этом. Но суть остается в том, что когда человек серьезно изучает движение любой религиозной традиции, эти настоящие, искренние порывы, а в любой традиции они есть, то чем глубже он изучает, тем больше он любит. Он при этом прекрасно понимает, что его христианский путь, если он христианин, отличается от других религий, и если он остается христианином, то этот его путь предпочтителен, потому что, если бы он так не понимал, то он перестал бы быть христианином. Как христианин, я совершенно ясно отдаю себе отчет в том, почему я христианин. Я еще лучше это понимаю, зная традицию других религий, — т.е. почему я не индуист, почему я не мусульманин и т.д. При этом я не могу не восхищаться и этими движениями, и этими поисками. Мне иногда говорят: «Но ведь они же не спасутся». Я спрашиваю: «Что такое спасение?» — «У Отца Моего обителей много. Если бы это было не так, то Я бы пришел и обитель вам сотворил» (см. Ин 14:2).

К. Ч.: Не стоит ли за таким вопросом нежелание спасения других?

А. З.: Да, но, к сожалению, такой вопрос с нежеланием спасения другим в конечном счете оборачивается нежеланием спасения для самого себя. Это потому, что «по тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин 13:35). Не только между учениками, но между всеми людьми. Это любовь, желание, чтобы все люди спаслись и в разум истины пришли. Это именно то, что невозможно ставить в вину тому же отцу Александру Меню. Как религиевед, как его коллега, я, естественно, с чем-то соглашаюсь у отца Александра, с чем-то нет. Я понимаю, что какие-то вещи просто за последние двадцать лет устарели. Сейчас есть новые открытия. То, что тогда только-только начиналось, отцу Александру еще было неизвестно, потому что это писалось в специальных работах в Париже или в Гарварде. Какие-то работы ему переводили, чего-то он не знал, что-то не успел продумать. Я — религиевед, а он был практикующим священником, да еще с какой паствой! Да и сколько времени он отдавал просто людям! Поэтому понятно, что при всей его блистательной работоспособности, выносливости, ясности ума у него оставалось очень немного времени для всего этого. Понятно, что некоторые вещи профессионал-религиевед сделал бы тоньше, глубже, по-другому. Может, просто есть у людей разные темпераменты, разные подходы — это все нормально. И я думаю, что, скажем, будь отец Александр жив и продолжил бы он свою деятельность как религиевед, безусловно бы он многие своие взгляды бы сам несколько изменил, за ним бы безусловно пошла школа, у него были бы ученики в этом плане, но, к сожалению, жизнь его вот так ужасно прервалась. Хотя я всегда думаю, что венцом любой человеческой жизни является жертва. Это страшно — так говорить. Но, тем не менее, такому человеку, как отец Александр, Бог судил не переступить порога уже новой России, но быть залогом новой России. Поэтому отец Александр Мень — это фигура первого уровня в истории вообще русской церкви, а уж тем более в истории Церкви двадцатого века.

К. Ч.: Мне кажется интересным подход отца Александра Меня к истории религии как к подготовке человека к сознательному принятию крещения. Он ведь не только научными интересами был движим, ему было важно показать человеку нормальность этого поиска Бога, подтолкнуть человека к поиску Бога и показать место христианства на этом пути. Кто шел таким путем на Западе? Где история религии могла служить этой цели — история религий как детоводитель ко Христу?

А. З.: Ну вот у меня стоит толстая книга Ганса Кюнга, имеющая ту же направленность. Это распространено среди такого, культурного, просвещенного священства, есть такой замечательный католический священник, как Вильгельм Шмидт, создатель многотомной истории древнего монотеизма, он тоже был практикующий священник, и он тоже всегда имел ввиду эту катехизационную задачу.

К. Ч.: То есть у отца Александра есть предшественники на этом пути?

А. З.: Конечно, предшественники и люди, которые шли вместе с ним, это нормально, это естественно. Когда верующий человек занимается историей религии, и добрый человек, я подчеркиваю это, который не пытается всех отправить в ад, то он, безусловно, выполняет катехизаторскую роль. Потому что как верующий человек он верит в ту правду, которая ему открылась в его традиции и церкви, а как добрый человек, он хочет и всех остальных как можно ближе подвести к этой традиции, даже если они много лет назад умерли в древнем Египте и, естественно, христианами быть не могли. Но ведь не зря же они жили, — говорит он, значит, их поиск тоже дорогого стоит, каждый их вздох к Богу дорогого стоит. Поэтому отец Александр в этом смысле, как религиевед, шел обычным путем, но для нас, для России, уникальным путем человека, ищущего Бога во всех традициях, во все времена повторяя слова, которые говорил апостол Павел в начале Послания к Римлянам, что в каждом народе ищущий Бога любезен Ему.

К. Ч.: И более того, отец Александр помогал идти к Богу людям, шедшим этими путями. Ведь если в Церковь, ко Христу придти было трудно — на этом пути стояли реальные государственные преграды, то поиски через Восток были почему-то гораздо доступнее. И литература была, и это казалось психологически проще. И наверное, среди людей послевоенного поколения много было таких, которые сперва «попробовали» Восток, а потом пришли в Церковь. И для них отец Александр был помощником на этом пути. Он говорил: «Да, это хорошо, но можно идти и дальше». И за это его обвиняют его собратья.

А. З.: Когда никто не обвиняет — это значит лжепророк. Из-за этого не надо особенно переживать.

К. Ч.: Нет, есть о чем переживать. Простите, Андрей Борисович, дело в том, что на этом основании книги отца Александра не разрешали продавать в православных храмах, не благословляли читать.

А. З.: На уровне священноначалия этого нет. Это на уровне отдельных приходов...

К. Ч.: Таких приходов большинство, и если бы было можно найти какой-то аргумент против отца Александра, то это был бы именно этот.

А. З.: Ну тогда я могу прямо сказать, что Вы совершенно правильно сказали, что новый религиозный подъем начинается после ввода советских войск в Чехословакию. Потому что тогда, в 1968 году, были развенчаны надежды шестидесятников на социализм с человеческим лицом, что можно построить социалистическое и, соответственно, атеистическое в целом общество, но гуманное, человеческое, о котором после XX-го и особенно XXII-го съезда КПСС очень многие мечтали. Естественно, ничего такого не построилось. И вместо этого произошло то, что произошло в августе 1968 года. Это был шок. И тогда многие люди стали постепенно искать правду на новых путях. Путях духовных. Внешне христианство, я имею в виду православие, было настолько заплевано, замордовано советской идеологической машиной, что мало кто решался войти в храм напрямую. Были такие люди, но немного.

К. Ч.: Образ церкви был искажен: «это место для бабушек» и пр.

А. З.: Да, это дико. Зато в это время начинается увлечение индуизмом, буддизмом, исламским суфизмом, каббалой. Это было необычно, это было модно, это место встречи наиболее интеллектуальных молодых мужчин и женщин, это очень привлекало. Образовался определенный круг. И эти люди многое искали там. Не все были такими легкомысленными следователями за модой. Я знаю много христианских священников и мирян, мыслителей христианских, которые прошли через этот период. Конечно, книги отца Александра очень много значат для них, потому что он неплохо знал эти традиции, по крайней мере, они видят, что это православный священник, но не дикарь, он разбирается и в индуизме, и в суфизме, правильно объясняет понятия, для него это все не чужое. И в то же время он понимает все это и показывает то, чего там не хватает. И это многих заставило задуматься. И в этой среде интеллектуалов семидесятых годов, которые искали духовные истины не в христианстве, а в восточных традициях, очень многие до сих пор с огромным пиететом относятся к отцу Александру Меню и его творениям, потому что они помнят, как какой-то спасательный момент они обрели в его книгах: «У врат молчания», «Магизм и единобожие». Это было написано вполне достойно, вполне культурно.

К. Ч.: Ожидания современного человека, который не так давно пришел в Православную Церковь, относительно поведения пастыря, очень странные. Нередко такие люди предпочли бы, чтобы пастырь, к которому обращается человек, только что подошедший к порогу храма, бил палкой по голове каждого, кто не так перекрестился или еще вчера был практикующим или сочувствующим индуистом или буддистом. Отец Александр принимал человека в тот момент, когда человек приходил, таким, каков он есть, и он помогал ему двигаться дальше. Беда для многих была в том, что отец Александр на их пути или поздно встретился, или рано ушел. Кто-то говорит, что отец Александр не запрещал практиковать одновременно и христианство, и что-то из восточных религий. Это не так, просто эти люди встретились с ним незадолго до его смерти. И он, приняв их в свою жизнь, в свое сердце, в круг своего общения, не стал их сразу огорошивать гневными отповедями, а предлагал им идти вместе. Они не успели пройти с ним какой-то большой отрезок пути. Сейчас у нас есть различные православные группы, где помогают бороться со всякими культами. И там человека принимают не просто как заблудшего, а как погрязшего в чем-то страшном, и предлагают ему резко со всем порвать. Но ведь для человека это может оказаться страшным шоком. Это просто негуманно. Человеку можно показать направление и дать ему руку, чтобы он пошел по этому новому направлению — ко Христу, как делал отец Александр.

А. З.: Здесь я хочу сказать две вещи: первая — все пастыри делятся на две группы, не обязательно одни плохие, а другие хорошие. Один формирует всех своих чад подобными самому себе. Если человек неплохой, то, соответственно, и чада неплохие получаются. Но он отказывает им в праве быть особыми личностями, как деспотичный отец своих детей: «Вот будь такой, как я». А второй дает возможность вырасти человеку в его собственную органику. Самое главное, чтобы человек был органичен, соответствовал самому себе. И отец Александр безусловно относился ко второй категории. И смотрите, ведь его духовные чада — очень разные люди: одни одних определенных политических взглядов, другие других, одни одних взглядов на религию, другие — других. Очень разные подходы. Учителем этой второй категории является сам Бог. Он же всех людей сделал разными, никого не сделал одинаковыми. Даже лица у всех разные. Это же не случайно. Ну я думаю, это довольно сложно: миллиарды и миллиарды людей за всю историю планеты, а все различны.

Второе — это то, что отец Александр позволял какие-то практики. Понимаете, здесь все очень сложно. Потому что когда человек читает, например, Бхагавад-Гиту или суфийского мистика, скажем, Зун Нуна, он видит в нем много красоты и правды. Сказать, что все это ложь и неправда — это не правильно. Здесь тоже и правда, и красота.

Архимандрит Софроний (Сахаров) в своей книге о старце Силуане Афонском приводит такой разговор, когда приехал молодой православный священник-миссионер и говорит: «Вы знаете, вот меня никто не слушает, меня все гонят». «А почему так происходит? Что Вы говорите?» «Ну, я говорю, что Бога вы чтите неправильно, Божью Матерь вы понимаете прелюбодейно, а они говорят: пошел ты куда подальше». На что старец отвечает: «Ну так и правильно они тебе говорят, потому что в своем сердце они-то знают, что любят Божью Матерь, и любят Ее чистой любовью, и что они и Господа почитают, но ты им скажи лучше, что все, что вы делаете, прекрасно, замечательно, но посмотрите, может быть, еще вот этого и этого у вас не хватает? И люди по крайней мере прислушаются».

Когда наш современный миссионер начинает говорить с мусульманами с того, что они в образе Аллаха поклоняются сатане, а не Богу, то он, конечно, сам ставит себя в положение, когда его выгонят вон, потому что люди-то знают, что они почитают Бога и что Бог творит чудеса и дает им милости. «Любое древо, которое не посадил Отец мой небесный, искоренится» (см. Мф 15:13). А там древо полторы тысячи лет не искореняется, значит люди живут, люди верят. Если почитать записки индийских народных мистиков, самых простых людей, — какие там удивительные примеры чуда. Понимаете, что нужно делать миссионеру? Он должен принять все это в свое сердце, показать, что эти вещи — тоже благо, что они общие. Может, те люди уже кое-что выяснили, а мы уже кое-что подзабыли, но вот у нас есть то-то и то-то. Есть ли это у вас? И они скажут: нет. Но тогда они скажут, что это невозможно. А мы скажем, «вы думаете, что это невозможно? А вот мы знаем, что возможно», потому-то, потому-то и потому-то. Потому, что мы через Христа входим. И вот тогда уже кто-то и не будет слушать, а кто-то и прислушается. Отец Александр Мень шел таким путем, путем положительной миссии, а очень многие идут путем отрицательной миссии. Путь отрицательной миссии чужд христианству, потому что в нем нет любви, в нем очень много жестокости и нетерпимости, он бесплоден, или как говорил сам Господь — «если вы обратите кого-то, то сделаете его вдвое хуже, чем вы сами» (см. Мф 23:15). Такие случаи действительно бывают. Поэтому при всем при том метод отца Александра — правильный метод, более правильный, мне он лично намного ближе, может, кто-то другой на другом пути принесет больше пользы, чем отец Александр, но пока что я таковых не наблюдал.

К. Ч.: Дай Бог, чтобы были. Отец Александр был бы сам рад .

А. З.: Действительно, многие ребята, молодежь увлекаются вот этими крайними, жесткими формами, потому что им самим надо еще свою веру защитить, а легче всего оградить ее нетерпимостью к другим. Юность ведь действительно всегда очень нетерпима. А отец Александр был уже не юный человек, а много испытавший, много узнавший, много слез проливший, и поэтому у него было другое понимание. А любовь к человеку побуждает к тому, чтобы ничто доброе в человеке не выбросить, не вылить вместе с грязной водой.

К. Ч.: Но думаю, что отец Александр, поскольку он был воспитан в христианской вере с младенчества, он и в молодые годы не отличался ригоризмом.

А. З.: Я не знаю, это надо внимательно изучать его жизнь, возможно, когда-то и отличался, это тоже нормальные этапы роста.

Мне приходится купировать у своих студентов вот эти сильные увлечения крайностями, не только у православных, но и у мусульман, и у баптистов. Мы собираем у себя в МГИМО общество студентов-мусульман и студентов-христиан, и что-то важное с ними обсуждаем. Потом так постепенно, общаясь друг с другом, они учатся думать, потому что споры о вере — самое бесплодное дело, а вот демонстрация веры изнутри, свидетельство — дело совсем другое, творческое, они начинают по-другому относиться к вере друг друга.

К. Ч.: Существуют люди вокруг Уммы[1] и вокруг Церкви, для которых мы или свидетели, или антисвидетели. И мы волей-неволей свидетельствуем против своей веры, если вступаем в жесткие споры, не желая слушать аргументы других.

А. З.: И когда в той же беседе с мусульманами мы только твердим им, что они не правы. Да, мы чаем обoжения. С их точки зрения — это невозможно. Человек не может быть Богом. Человек может быть другом Божиим, а Богом быть не может. Но мы чаем обoжения, потому что Христос — Богочеловек, Он для нас открыл тот путь, который иначе был бы абсолютно невозможен. Если они будут считать, что мы находимся в некой прелести — что ж, пускай. Но если кто-то из них задумается, что две тысячи лет христиане не одной прелести учат — тоже неплохо. И так идет нормальный диалог.

К. Ч.: Вы кладете хорошее основание, показываете им возможность мирного диалога, в котором истина не умирает, а только проявляет свои грани.

А. З.: Я думаю так же, как отец Александр: мы пытаемся не столько научить, сколько проявить внутренние потенции самого верующего и любящего сердца. Это — самое главное.

К. Ч.: Спасибо Вам огромное за беседу, Андрей Борисович.


 

[1] Умма (араб.) — всемирная общность мусульман.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master