год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

События


Радость Победы

Слово прот. Александра Борисова на молебне 9 мая 2010 г.

Храм свв. бесср. Космы и Дамиана в Шубине (Москва)

Слово перед молебном

Дорогие братья и сестры! Сейчас мы, по благословению Святейшего Патриарха Кирилла, совершим благодарственный молебен — за спасение нашей страны 65 лет назад от разрушения и уничтожения. Радость победы — это прежде всего благодарность за то, что этот кошмар войны, кошмар страданий, гибели миллионов людей, часто бессмысленной, напрасной гибели, — все эти беды закончились в тот день.

Почему этот день такой радостный, такой вспоминаемый всеми? Потому что в каждой семье есть кто-то, кто или принимал непосредственное участие в боевых действиях, или так или иначе работал для победы. Словом, конечно, это, после революции 1917 года (октябрьского переворота) — самое грандиозное и самое страшное событие в нашей истории XX века. Помолимся Господу и помянем тех людей, которые положили свою жизнь в этой страшной трагедии.

 

Слово после молебна

Справедлива и глубока молитва, которую мы сейчас читали. Святейший Патриарх напомнил в ней о том предупреждении, которое Моисей дал израильскому народу в Ветхом Завете, когда за нечестие народа на него обрушиваются всевозможные враги. В этой молитве имеется также напоминание о том, что то же самое произошло с нашей страной. За все наше российское нечестие: за богоборчество, за гонения на веру в Бога, за уничтожение крестьянства (так называемое «раскулачивание»), за нечестие доносительства и массового террора, когда были замучены миллионы ни в чем не повинных людей, — действительно, за все это на нашу страну обрушились страшные бедствия Великой Отечественной войны.

Поэтому нам важно помнить, что война разжигается не только политиками. Она разжигается настроением людей. Она начинается с неприязни, ненависти, озлобления, презрения к людям других национальностей, других культур — со всего того, что разделяет людей. Потому что дьявол, который стремится уничтожить человека, разделяет людей. Соединяет их всегда Христос, Который из разных частей всего мира создает новое человечество под названием «христиане».

Давайте об этом помнить и в своей жизни это не только осуществлять, но и всячески отстаивать. Потому что от того, что думают люди, как они себя не только ведут, но как они себя настраивают внутренне, — от этого и происходят все события уже на исторической арене. Когда есть достаточная критическая масса, необходимая для удержания страны до грани войны, тогда нет и самой войны. Когда же появляется, что «вот мы всех победим», «мы всех завоюем», «железным конем мы все поля обойдем» и все страны насильственно приведем в коммунистический рай — тогда начинаются войны. Давайте с вами об этом помнить, чтобы вот этот нравственный, богословский вывод был бы для нас доминирующим в эти дни. Аминь.

 

Выступления на вечере, посвященном 65-летию Победы

Христианский культурный центр «Встреча», 6 мая 2010 г.


6 мая 2010 г. в христианском культурном центре «Встреча» состоялся вечер, посвященный 65-летию победы в Великой Отечественной войне. Мы назвали встречу «Божья Победа». В вечере участвовали как участник войны В.Я. Меерзон, так и многие наши старшие братья и сестры, бывшие во время войны детьми. Все они поделились с присутствующими (среди которых было много молодежи, пришедшей попроветствовать и послушать наших дорогих гостей) своими воспоминаниями. Нам показалось важным дать возможность читателям «Дороги вместе» познакомиться с этими выступлениями, хотя и, к сожалению, в сильно сокращенном виде.

 

Владимир Яковлевич Меерзон

Мне сейчас порой бывает немножечко страшно от того, что войну молодежь воспринимает как что-то романтическое и высокое. Подлинная война очень далека от романтики. 

Война — это тяжелый каждодневный труд с опасностью для жизни.

Представьте: когда солдат приходит на место, прежде всего он должен выкопать себе ячейку, окопчик. На случай, если вдруг враг прорвется, то чтобы было куда спрятать по началу голову, и поэтому ячейка начинается с того, что роют вглубь на 20-25 сантиметров полукругом. По ногам если ударит, то хотя бы будет место, куда можно спрятать голову. А если время остается, то ячейка углубляется. Ее копают для того, чтобы это была уже ячейка для стрельбы с колена. А если все еще нет боя, то можно ее вырыть так, чтобы можно было стоять в полный рост. И то же делает соседний солдат, и другие, а потом роют ход сообщения от одного окопа к другому. И вот получается такая ломаная линия — прямую нельзя, потому что если попадет снаряд, осколок пролетит вдоль и всех сразу может поразить, значит, нужно обязательно, чтобы окоп был ломаный с поворотами. И вот когда это все вырыто, и когда выкопаны гнезда для пулеметов, и поставлены минометы и все, вроде бы, нормально, линия обороны есть, тогда можно приниматься рыть землянки, где нам ночевать. Когда война только началась, мы были «зеленые» и ничего не знали. Мы думали, шинель на землю бросили, вдвоем легли, другой шинелью накрылись, и обойдется как-нибудь, — ведь война — это не надолго.

Когда впервые мы прорвали линию обороны немцев и оказались в немецком расположении, мы поняли, что они воевали совсем по-другому, с комфортом. В офицерских блиндажах кое-где даже были детские цинковые ванночки, чтобы можно было мыться. То есть мы поняли, что они, хотя и говорили о блицкриге, шли на войну, фундаментально подготовившись. Мы поняли, что нам нужно обустраиваться на новом месте так, как если бы мы оставались надолго. И вот поэтому мы строили, обживали это место и час, и два, и пять часов. Потом вдруг приходит приказ — переходим на три - четыре километра левее или правее. И начинается все сначала, опять ячейка и т.д. Понимаете, война — это тяжелая физическая работа. Я сейчас говорю о пехоте, а артиллеристы должны так же свое орудие обустраивать. Я сейчас говорю не о боях, а о каждодневной жизни.

Там мы все время говорили о том, как жили до и о том, как будем жить после войны. И все разговоры велись вокруг так называемой «гражданки», то есть о жизни в гражданское, мирное время. И вот, представляете, что я чувствую сейчас, когда мне 85 лет, и я разговариваю с людьми, которые после войны родились, которые о войне мало что знают. И слава Богу, что не знают. Слава Богу.

На войне каждый солдат, даже если он был неверующим, где-то в глубине души все равно верил, и нельзя было не верить. Когда ты отходишь от места, и едва ты отошел, вдруг на этом месте вздымается земля, дым и пустота, и смерть, а тебя что-то отвело, — это же не случайно!

Это было уже под Ломжей в Польше — выстрел из немецкой пушки 37 мм. Попадает в землю, на этот раз рядом со мной, и не взрывается. Я не знаю, почему это. Может, это была болванка, а не фугасный заряд. Но когда человек сталкивается с такими для себя чудесными «случайностями», он начинает верить, даже если он не верил раньше. Во всяком случае, он хочет кого-то благодарить за это. Поэтому, наверное, так много героически воевавших людей стали священнослужителями и монахами.

 

Елизавета Михайловна Шик

Я два с половиной месяца была в оккупации. Маленький городок. Евреев не очень много, и среди них — наша бабушка с очень характерной еврейской внешностью. Все соседи, конечно, знают, что семья наполовину еврейская. Первые полтора-два месяца там стояли только немецкие воинские части. А потом появилось уже гестапо. И появились объявления, что евреи должны зарегистрироваться. А кто не зарегистрируется, то и им, и соседям, которые знают об этом, будет сильно плохо. Долго думали, и бабушка пошла регистрироваться. Она прекрасно говорила по-немецки. Пришла  и говорит: «Комендант такой джентльмен, так со мной хорошо разговаривал, похвалил мой берлинский акцент!» Через два дня вызвали бабушку в комендатуру и сказали ей, что ее судьба решается, ей, наверно, придется отправиться в гетто, и маме — тоже, а дети — полукровки, о них вопрос будет решаться позже, и мама должна явиться 23 декабря (а это было где-то в начале декабря) в комендатуру и узнать о нашей судьбе. Нас было четверо: сестре — 18, мне — 16 и так дальше до 9 лет. Что такое 23 декабря? Это канун Рождества. 23 декабря комендатура вся снялась и уехала, потому что Малоярославец окружили наши части. Все немцы уехали!

Одну из комнат в нашем доме занимали немцы. Они с нашим младшим братишкой, которому было 9 лет, играли в шахматы, подкармливали его, оставляли нам какую-то пищу в котелках. На улице стояли полевые кухни и, раздав пищу своим солдатам, они остатки раздавали населению. И даже наша бабушка с типично еврейской внешностью, вместе с моим младшим братом ходила и брала эту пищу. Пошла я на колодец за водой, и немец подходит. Помог мне достать ведро воды, научил меня, как по-немецки — ведро: «Ди аймер». Я ему сказала, как по-русски. И он помог мне это ведро донести до дома. У самых простых солдат проявлялись человеческие чувства, об этом мне тоже хотелось рассказать. Первое время мы об этом стеснялись говорить. А потом это стало будоражить совесть —  зачем же только плохое, ведь хорошее тоже было!

Чем мы жили? Ничего не было, рынка не было, купить было не на что. В деревню ходили, меняли вещи на продукты. Поехали мы как-то в декабре в дальнюю деревню и выменяли почти мешок картошки, повезли ее на санках. Было очень тяжело. Подошли к городу, а он стоит на высокой горе. И нам надо было подниматься на эту гору. Стемнело. А уже комендантский час! И солдаты нам кричат: «Хальт!» Мы стоим, ничего не понимаем. «Будем стрелять» — и стреляют, трассирующими пулями. Они хотели нас напугать. Мама хорошо знала немецкий, но старалась с немцами не общаться. А тут она от стресса закричала по-немецки: «Не стреляйте, здесь дети». Тогда спустился солдат, посмотрел, что мы везем картошку, и сказал: «Если мы вас пропустим, то вас же в городе все равно заберут. Я вас провожу». И он проводил нас до дома. Может быть, он хотел убедиться, что мы не партизаны, что мы действительно едем из деревни домой. Но проводил до дома, понимаете! Ведь он мог сказать: «Нет» — и все.

 

Валентина Наумовна Черняк

Я закончила восьмой класс, помню, что мы с мамой были на кухне, стирали белье, и вдруг слышим: «Война!» Радио что-то говорит. Страшно, непонятно совсем, как мы будем жить, что будет.

В своей организации мама много лет занималась вывозом детей летом в детский сад и в лагерь. И начальство решило отправить нас, детей, в Азарово, под Малоярославец. Это было 3 июля 1941 г. И вот поезд приехал. Нас выгрузили. Ночь. Мы отправились в места, знакомые нам по летнему пионерскому лагерю. Примерно на седьмой день начались бомбежки в Малоярославце и Калуге. Все было так организовано, что каждый пионер отвечал за маленького ребятенка, который находился в детском саду. И когда начиналась бомбежка, то старший бежал, хватал «своего» мальчишку или девчонку. Помню, там была липовая аллея, в ней стояли большые военные палатки, в них забирались ребятишки и ждали, пока кончится бомбежка. Было очень страшно.

Потом начали ребят вывозить оттуда обратно в Москву. Опять за это отвечала  моя мама. Автобус набивался ребятами. Кто-то из взрослых вез в Москву детей. Мама отправила меня и брата в предпоследнем автобусе. Она не могла своих детей увезти раньше, чем остальных. Когда я вернулась из лагеря в Москву, там тоже были бомбежки. Нас, взрослых ребят, попросили помочь на крыше. Падали бомбы, мы хватали их и бросали вниз, в песок, чтобы весь дом не загорелся. Под утро мы умирали от усталости, от напряжения.

Мама была партийной активисткой, и от работы ей поручили составить списки людей, которые поедут в эвакуацию. Это были пожилые люди, а также родители с детьми. Мне было около 15 лет, и я тоже вошла в этот список. Мы ехали в поезде, составленном из двенадцати товарных вагонов. В этих вагонах были трехъярусные полки, на этих полках спали люди. Поезд ехал, когда хотел. Было очень тяжело, все голодали.

Мы ехали двенадцать дней. Нас привезли в совхоз под Пермью. Там тоже было голодно, но все-таки не так, как в Москве. Когда мы приехали в совхоз, в конце августа, оказалось, что там есть школа. Обучали нас эвакуированные преподаватели университета. Они преподавали математику, физику. И местные учителя тоже были — они преподавали нам литературу, биологию. И таким образом я закончила там десятый класс. 

Мы не только учились, но еще и работали. Нас посылали в совхоз, куда мы шли пешком, потом шли обратно, уставшие, но с чувством, что мы что-то сделали для фронта. Еженедельно у нас был вечер, на котором мы собирали деньги — 20-30 копеек — эти деньги мы тратили на посылочные ящики.  Мы же организовывали, что туда положить: кто-то вязал, кто-то пек что-то. Это была наша маленькая помощь. Среди нас было много жен и детей фронтовиков. Приходили открытки-треугольнички. Люди шли к моей маме поделиться своими проблемами. Почти у каждого кто-то был на фронте. Радио работало не у всех. Вечером, когда мы встречались, мы спрашивали друг друга: «Когда же мы поедем домой?» 

 В тот день, когда мы уехали в лагерь в Азарово, папа пошел на работу. Он работал на заводе «Каучук». Мы жили на Остоженке, и там был Институт иностранных языков, куда собирались пришедшие добровольцы, чтобы ехать на войну. Он пошел туда добровольцем. В беленькой рубашечке, в босоножках. Ничего не было организовано. Добровольцы были раздетыми, голодными. Было ужасно тяжелое состояние. Папа писал открытки: спрашивал о нас, о маме. Потом оказалось, что мы уехали в эвакуацию. Он не знал, куда, и это было ему очень тяжело.

 

Константин Константинович Семенов

Мы с бабушкой были на кухне. Вдруг дико завыло радио. Мне было три с половиной года. Я почувствовал ужас. Бабушка моя говорит: «Немцы прилетели, сейчас они нас бомбить будут! Но мы же их не боимся. Сейчас мы домоем посуду и спокойно пойдем в бомбоубежище». Она меня повела вниз. Я смотрю, там дети все кричат, а я сижу спокойно, и на меня посмотрели несколько враждебно. Потом, помню, мы уезжали в эвакуацию. Разворачиваются над нами очень низко летящие огромные самолеты, а на них огромные черные кресты. «Немцы, немцы!» Для меня это слово лет до тридцати было «черным» словом.

И еще помню: на Алтае, куда нас бабушка привезла, она каждое утро, послушав новости, доставала атлас и показывала: «Здесь немцы, и здесь немцы».

Вернулись мы в Москву в начале лета 1943 года. Я помню первый салют — в честь взятия Орла, а потом — в честь взятия Белгорода. И помню День Победы. Играли лучи прожекторов, и огромный портрет Сталина висел на невидимом аэростате.

 

Алла Иосифовна Резникова

Мы с Костей ровесники. Я тоже помню войну, мне было около трех лет. Эвакуировались мы сразу, очевидно, в июле, в Челябинск. Какой-то местный начальник потеснился и уступил нам комнату. Вот я с мамой спала на одной кровати, а всего нас в маленькой комнате было восемь человек.

В середине 1943 года мы приехали в Москву, меня отправили в детский сад. Мама пошла работать. Папа на фронте что-то придумал для танков, и его послали в Москву это все внедрять, он уже не воевал. Я ходила в детский сад для детей военных. Помню, что в последний год войны нам стали давать вечером стакан кефира. День Победы я помню слабо. Я только помню, что мама с папой ходили гулять в этот день, а я была дома с бабушкой.

 

Прот. Александр Борисов

Я родился в 1939 году. Когда война началась, мне было два года. Я помню первые бомбежки, как мама меня на руках держала, помню лучи прожекторов и т. д.

Но лучше я расскажу о том,  о чем совсем не говорят. Я служил в храме в честь иконы Знамения Божией Матери у метро «Речной вокзал» восемнадцать лет. Там был староста, Александр Константинович. Он потерял руку в боях под Москвой, но зато жив остался. Он был призван в мае 1941 г. Их везли на учения, а кто был постарше, те говорили: «Ребята, какие там учения, на войну едем», — так что война не была внезапной. А к сентябрю, он говорил, когда они были под Москвой, у них из продуктов, оружия ничего своего не было, — все было американское: тушенка, сгущенка, снаряды, патроны и т. д.

Другой участник войны (он уже умер, а такой был замечательный дядька!) рассказывал мне: первый день войны, когда разбомбили все аэродромы, а я, говорит, хитрый еврей, спрятался под самолет. Там наши кричат: вот, это новая модель. Да какая там новая модель, там кресты на крыльях! У нас ничего не осталось, все разбомбили — так мы начали войну. А самолеты американские были. Управление, рассказывал, по сравнению с нашими было очень легкое. Самолет как будто сам летел. И все это шло по лендлизу. Но об этом обычно не говорят. Шла помощь караванами судов до Мурманска, половину судов топили немцы, а каравны все равно шли и шли. И если бы не эта помощь — еще не известно, чем бы закончилась для нас война: если солдат нечем кормить, если самолетов нет, если стрелять нечем. Вспомните: наши «катюши» на что ставились? Это по телевизору показывают ЗИСы, а были-то Студебеккеры американские. Все наши офицеры ездили на американских «Виллисах». Это уж после войны наши ГАЗики появились.

Еще один эпизод, связанный с одним офицером. Он был среди тех морских пехотинцев, которых привезли с Дальнего Востока на оборону Москвы в ноябре 1941-го, и он прошел всю войну.

Был приказ взять какую-то высоту, а там был пулемет немецкий. Идут солдаты — он косит всех. Офицер всех отозвал: «Давайте дождемся ночи, окружим их и всех возьмем». Из штаба приходит какой-то особист: «Ты что, мать-перемать, почему высоту не атакуешь?» — «Если сейчас атаковать, так я весь взвод положу, а толку никакого не будет». Особист за револьвер: «Я тебе приказываю!» Офицер: «Нет, не поведу роту на гибель!» Особист:

«Я сейчас сообщу в штаб, и тебя арестуют». Офицер: «Пусть арестуют — я солдат под огонь класть не буду». Особист уходит. Проходит час, два — он не появляется. Ночью они эту высоту взяли, и все обошлось. На утро узнают, что того особиста, когда он шел, шальная пуля убила. Проходит несколько месяцев, и один солдат говорит этому офицеру: «Анатолий Иванович, помнишь того особиста?» Ну, говорит, помню. «Это ж я его убил». Как так? «Я, конечно, не только тебя защищал — но и самих себя. Ну, тебя бы арестовали, прислали бы другого, а он бы нас там всех и положил — вот и все». Я ему говорю: «Анатолий Иванович, как же он тебе доверял?» Он сказал: «Другой бы, если бы такое сделал, матери родной бы за всю жизнь не сказал». Вот такая история.

 

Валентина Ивановна Базер

Здесь много говорили: «Война, война», а никто не сказал о том, как она началась. 21 июня мы, москвичи, собирались на маевку, гулять. И вдруг в четыре часа по радио сообщают: «Началась война, бомбили Киев». И наши маевки закончились. Военкомат работал день и ночь, брали всяких — и здоровых, и больных  — защищать родину. На войну шли все, кто мог. В Москве началась паника. Эвакуировали мам с детьми. Меня мама отправила в Тульскую область, в город Венев. Пока я ехала из Москвы до Венева, нас догнали немцы. Я попала в плен к немцам. Город Венев три раза переходил из рук в руки.  И так мы полтора месяца жили — ни хлеба, ничего не было, только если кто-то что-то сумел сберечь. Моя тетя, у которой я жила, знала немецкий очень хорошо. А у нее у самой было семь человек детей плюс я восьмая. Она нас чуть что — опасность — и в подвал. И таким образом мы почти полтора месяца прожили в подвале.

Начинается наступление, немцев отбрасывают от Москвы.  Приезжаю я к маме в Москву — это 1941 год. Мороз до 40 градусов. Одеться не во что, обуться не во что. Приезжаю домой. Мать моя уже отекшая, опухшая. 1942 год. Я жила в Нижних Котлах, недалеко был комбинат овощной, а рядом Москва-река. Там летом и осенью баржи разгружали, которые приходили в Москву с картошкой, капустой. Так мы в 1942 году ночью баржи разгружали, а днем ходили в школу. Надо было учиться. Родители были безграмотные. Мама, бывало, скажет: «Если не будешь учиться, крест будешь рисовать, как я рисую»[1]. И таким образом нам приходилось до конца войны днем учиться, ночью работать.

 

Инна Эмммануиловна Школьникова

Я родилась в марте 1938 года, а в марте 1941 года родилась моя сестра. После этого через три месяца грянула война. Помню, что мы куда-то ехали, помню, что  мы были под Пермью от Института стали. Мне запомнился барак, снег, невероятный голод. Я помню до сих пор, как мама стояла в очереди в какой-то столовой, с какими-то талончиками, а я облизывала посуду, оставшуюся на столах. У мамы спрашивали: «Чья там девочка лижет тарелки?» Это я была, потому что мы были очень голодные. Тот голод я помню и сейчас, и вообще голода не переношу с тех пор. Отца с нами не было — он был литейщиком, лил для танков броню. С нами был дедушка, его отец. Мама срочно закончила курсы патронажных сестер и оказывала помощь местному населению. Хорошо помню шелуху от картошки, потому что это был основной вид питания.

1944 год. Две проходные комнаты, в одной жила наша семья: я, мама, папа, который уже вернулся, и дедушка, в другой мои две двоюродные сестры, которые тоже сейчас в нашем приходе — Анечка и Лидочка[2], их родители и бабушка. Я помню печку-буржуйку с трубой в окно. Почему-то я запомнила, что окна были еще черные — на окнах  была черная бумага[3]. Потом эту черную бумагу сняли, позднее начались салюты.

 

Инна Федоровна Соломко

В 1942 году к нам в дом заходит немец: «Матка, яйки!» Мама говорит: «Нет яйков! У меня киндер больной. (А я как раз болела.) Нечего дать». — «А что такое? Не тиф?» Нет, не тиф. (Тифа боялись.) Ушли, некоторое время их не было. Приходят втроем. Я, говорит, привел врача. Врач осмотрел, говорит: «Матка, плохое дело — у тебя девочка больна двусторонним воспалением легких. Я ее вылечу. Я не хотел воевать. А меня забрали». И он меня вылечил.

 

 

Галина Васильевна Шалдаева

Я родилась в 1939 году. В сентябре 1941 г. мы эвакуировались с мамой в Горьковскую область в село к ее сестре. Я помню страшную тесноту. В поезде, в котором мы ехали в эвакуацию, был ужасный шум — это кричали маленькие, грудные дети. У меня была кукла-голышок. И когда была давка, то резиночки лопнули — вы знаете, у кукол на резинках ручки-ножки. Я помню эту уродливую куклу, у которой болтались руки-ноги. И я страшно плакала, потому что это было мое сокровище. И потом, в течение многих лет, почти до окончания школы, когда я болела, то мне всегда снился страшный сон: моя любимая кукла стала уродцем. И, конечно, было очень голодно. Мама работала учительницей там, в деревне, и получала по карточке хлеб. Я помню, что она прятала этот хлеб в чемодан, который стоял под кроватью, и как-то поросенок зашел в избу, приподнял крышку чемодана и съел хлеб. Я помню страшную истерику мамы. Потом соседи ее успокаивали и собирали какие-то кусочки, но все это было ужасно.

А в конце войны, когда мы вернулись в Москву, помню всеобщее ликование. Молодые, старые, больные — все вышли на улицы и все поздравляли друг друга. Это была необыкновенная радость, совершенно ни с чем не сравнимая. Ну, а потом, после войны, когда мы учились в школе, то нам давали по кусочку черного хлеба. Учительница получала буханку на сорок человек. Она была из старых гимназисток, и она резала буханку по кусочкам на сорок человек. Мы жадными глазами смотрели на эти кусочки, которые иногда посыпали сахаром. Это было такое чудо и такая радость! Учительница потом все крошки собирала. 


 

[1] Т.е. вместо подписи ставить крестик.

[2] Анна и Лидия Маянц — прихожанки храма свв. бесср. Косьмы и Дамиана в Шубине, обе — ведущие катехизационных и евангельских групп.

[3] Бумага наклеивалась для светомаскировки дома с целью его защиты от ночных бомбежек.

 

ВверхСчетчики

                Рейтинг@Mail.ru  


Счётчик © 2001 - . «Дорога Вместе»
Web-Master