год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати

Мнение


Не нам – судить...

Размышления о смертной казни

Мария Великанова


С сентября 2006 года по март 2007 года я работала в Марселе добровольцем в центре, где принимают бездомных. Это не ночлежка, это место, куда они могут прийти днем, помыться, постирать и погладить вещи, оставить тяжелую сумку в камере хранения, попить кофе или чай, пообщаться, погреться, поиграть в настольные игры, почитать, позвонить бесплатно по телефону и даже, в особых случаях, воспользоваться Интернетом. В редких случаях им оказывают и более конкретную материальную помощь, дают еду, талончики на транспорт и т.п. Как правило, к нам бездомные попадают в первую очередь, и мы им объясняем, где раздают одежду, где кормят бесплатными обедами, где можно бесплатно переночевать, а главное, по каким инстанциям и в каком порядке надо ходить, чтобы получить бумаги, или даже жилье, медицинскую страховку и т.п. У некоторых там официальный «адрес», то есть туда им приходит почта, ведь ящик «до востребования» во Франции стоит дорого. Но всем этим занимаются люди, работающие в центре постоянно. Добровольцы раздают талончики на чай и кофе и создают теплую атмосферу, общаются, а главное, слушают, слушают, слушают… Слушать так, как нужно слушать в этом месте, — непросто. Нужно слушать, а не давать советы (как я могу дать совет, если я сама в Марселе недавно, и мне как волонтеру положены только крыша над головой, еда и небольшое количество карманных денег), слушать, а не жалеть (т.к. это унижает), а самое главное, — слушать, — а не судить!

Большая часть бездомных — из Алжира, несколько меньше — из Марокко, еще есть беженцы с Ближнего Востока, курды, палестинцы, есть беженцы из Ирака, но их мало, еще меньше людей из Южной Африки. Довольно много румынских цыган. В этом году было много румын (не цыган) и болгар: они приехали в ожидании вступления их стран в Евросоюз (тогда их паспорта станут европейскими и они смогут искать здесь работу). Русских нет, но много украинцев, есть армяне, грузины и, конечно, чеченцы.

По понятным причинам, хотя я прекрасно говорю по-французски, я сразу оказалась окружена русскоговорящими бездомными. Они обрадовались, что среди «персонала» есть русскоговорящая девушка, можно не пользоваться переводчиком. Переводчиком оказался тоже бездомный, но не похожий на остальных, — Вова (имя и происхождение изменены). Вова — русский из Литвы. Так как паспорт у него европейский, его положение здесь иное, он хоть и без жилья, но легально… Хотя, как выяснилось, не совсем: он семь лет здесь отсидел в тюрьме и не имеет права жить во Франции, но может жить в любой другой стране Евросоюза. На вопрос, почему же он все-таки здесь, отвечает, что ему так хочется. Да и французский он в тюрьме выучил. Семь лет — по французскому законодательству очень большой срок, я, общаясь с ним, стараюсь не думать, что он мог сделать. За изнасилование здесь дают пять лет, а ему дали больше… Он говорил, что совершил преступление в Булонском лесу. Вова очень маленького роста, но не заметить его невозможно: он шумит, паясничает, всеми управляет, говорит, что никогда не работал и не будет (блатной, понятное дело). Его побаиваются, но уважают и даже любят: он всем СВОИМ помогает, переводит, ничего не прося взамен («мне деньги и богатство не нужны, только свобода и независимость»), ходит по всем инстанциям, защищает, даже помогает материально. Но все это строго для «своих»; арабов, «черных» он вообще не считает за людей, называет «вонючими обезьянами», французов глубоко презирает. Терпеть не может религию, но зато верит в инопланетян. Вова любит пофилософствовать. Как-то я сказала ему, что не хочу делить мир на чужих и своих. Из всех наших разговоров именно этот он запомнил больше всего, много раз с возмущением припоминал мне это. Потом я поняла, почему именно эта фраза так задела его. Я долго думала, что Вова — вор, т.к. совсем без денег он бывал редко и очень легко их раздавал. Потом, когда мы уже давно были знакомы, он рассказал мне, что не вор, а грабитель. Воровать он не умеет, не любит действовать исподтишка. Он совершает вооруженные ограбления и убийства. Я пыталась не верить, уж очень это не вязалось с Вовиным поведением с друзьями, с его безумной любовью к природе (он мечтает вступить добровольцем в Гринпис или пойти работать лесником), с его правдивостью, верностью (Вова говорил, что ни разу не изменил жене, и я ему верю), с его нелюбовью к фильмам, в которых есть насилие. Он рассказал мне, что преступление, которое он совершил, было ограблением магазина около Булонского леса, но он попался, убегал, отстреливаясь, убил полицейского. За это ему полагалось десять лет, но отпустили по амнистии. Как-то Вова пришел довольный и показал мне спицы, только что украденные в магазине («их так удобно затачивать, всадил в спину — и все»). Тут во мне что-то «сломалось». Каждый раз, когда я смотрела на Вовины руки, я видела, как он всаживает в кого-нибудь спицу. Я хорошо, не только по фильмам и книгам, знала о существовании этого мира (не интеллигентской и, тем более, церковной и околоцерковной компании, а блатных, убийц) — по лагерным рассказам дедушки, сидевшего при Сталине. Я еще лучше осознала реальность, а не книжность этого мира, когда у меня убили друзей почти на моих глазах. Но я никогда не оказывалась по «ту» сторону. Я никогда не думала, что буду пить кофе с человеком, который мог бы быть убийцей моих друзей, что я буду говорить с ним об охране природы, верности, дружбе, жизни и смерти. В этот момент мой мир перевернулся. Раньше, после того, как у меня убили друзей, причем одним из убитых был одиннадцатилетний мальчик, я была скорее за смертную казнь. Я просто не могла вынести мысли, что убийца ходит по одной земле с матерью и бабушкой убитых. Его поймали, присудили к пожизненному заключению, но мне казалось, что он не должен жить. Да и не ясно, что более жестоко: пожизненное заключение или смертная казнь. Смотря на Вовины руки, держащие еще не заточенные спицы, и глядя в его холодные, но действительно честные глаза, я поняла, почему он так возмутился, когда я сказала, что не хочу делить мир на чужих и своих. Для него существует два мира. Мир чужих — не мир людей, там ходят серые тени, которых можно убивать и грабить, и им не больно, так как они не существуют. Мир своих — это мир, в котором нельзя изменить любимой, в котором можно отдать жизнь за друга; не задумываясь, отдать последнюю копейку, снять с себя последнюю рубашку. Мир своих — это мир, в котором Вове даже не приходит в голову солгать. В мире своих Вова — замечательный человек, который не то что зла не творит, а безостановочно совершает добрые дела, бескорыстно, от всего сердца. Если бы я знала только об этой его стороне, я бы считала его праведником (ну, если бы он еще немного лучше о Боге отзывался…). Но все его друзья знают, кто он. Просто для них нормально быть по эту сторону Вовиного мира. Многие из них принадлежат тому же миру, воруют, некоторые, может быть, и грабят. Другие — не принадлежат, Вовы побаиваются, слушаются, но с радостью принимают его помощь и рады, что они «свои». Кому придет в голову осудить Вову? Кому придет в голову, что этот человек во многих странах мира был бы осужден на смертную казнь или на пожизненное заключение? Если бы мне сказали еще несколько лет назад, что передо мной человек, совершивший такие преступления, как те, которые совершил Вова (думаю, не одно), я бы, наверное, сразу вызвала милицию и была бы рада, если бы он сел в тюрьму. Но судить — удел Божий. У нас один Судия. Вова уехал домой, наверное, я его больше никогда не увижу. Но на Страшном Суде мы встретимся, и хотя я, наверное, не совершу за всю жизнь столько злых дел, сколько уже совершил Вова, вполне возможно, я и добрых дел совершу намного меньше. И никто не знает, не окажется ли в день Встречи чаша весов с моими несовершенными добрыми делами слишком легкой… Вроде бы можно подумать, что Вова безнадежен, ведь он не раскаивается в содеянном. Но я уверена, что это не так. Раз его так задела моя фраза о чужих и своих, он почувствовал, что она рушит основы его мировоззрения, он не равнодушен и может измениться. Он не равнодушен и к Богу, он говорит, что ненавидит Бога, а значит, он чувствует, что Бог несовместим с его жизнью и мировоззрением. Не нам с вами его судить, его отделяет от спасения только один шаг: принять в свой мир чужих, не став при этом чужим для своих. Стать на колени перед Богом и перед всеми, кто раньше был чужим, и попросить прощения.

[an error occurred while processing this directive]