год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати

Размышление


Христианство и демократия

Игумен Вениамин (Новик)


Самым сложным вопросом с метафизической, да и с практической точки зрения, была и остается проблема соотнесения, взаимодействия двух уровней реальности: духовного и материального, Божественного и человеческого, а в этической плоскости — должного и фактического. Ясно, что то, что мы называем «духовностью», не проецируется в категориях «должного» на социум в виде соответствующих политических институтов. В Библии сказано: «Царство Мое не от мира сего». И в этом смысле между религией и политикой есть непреодолимая дистанция. Сама религия, особенно в восточном понимании, есть усилие и направленность к трансцендентному, а не зримому, земному. В то же время христианский максимализм и универсализм требуют соответствующего осмысления всей полноты окружающей действительности, включая социально-политическую сферу, — что предполагает и адекватное обращение и взаимодействие с ней. Мера этого взаимодействия и есть мера отношений двух уровней реальности.

Здесь известны две крайности: первая — устремленность к Божественному при игнорировании земного порядка. Это можно наблюдать в некоторых восточных религиях. Материальный мир здесь рассматривается как нечто недолжное, как следствие какого-то грехопадения в высших сферах. И поэтому материальный уровень всерьез не принимается. Ясно, что на этом пути развития цивилизация создаваться не может, хотя отдельные духовно развитые личности, святые могут быть. Этот подход можно назвать монофизитско-спиритуалистическим («чисто духовным»).

Вторая крайность — это устремленность к материальному при игнорировании высшего духовного начала. Философским обоснованием такого подхода является, соответственно, материализм, а его наиболее последовательной политической проекцией — коммунизм, декларирующий заимствованные из христианства принципы свободы, равенства и братства. Здесь дается санкция на не ограниченную ничем (по причине неизбежного атеизма) преобразовательную деятельность, в соответствии с односторонне (человеческим разумом только) определенной концепцией «общего блага» («Мы наш, мы новый мир построим»).

Мир уже не рассматривался как творение Божие. Отсюда развивается конструктивистско-силовой подход к действительности. Видно, что подобное мировоззрение возможно вследствие незаконного переноса закономерностей технического редукционистско[1]-механического мышления на общественно-политическую сферу, которая рассматривается как объект манипуляций. Возникает тоталитарный соблазн: создать идеальное общество-инкубатор, заповедник, управляемый определенными людьми, якобы познавшими закономерности исторического развития (а по сути дела, их отменившими). В результате, во имя «светлого будущего» строится кошмарное настоящее общество, имеющее структуру концлагеря. (То, что немногие люди в этом лагере, который назывался «социалистическим», осуществляли, по недосмотру охранников, интеллектуально-духовную работу, не меняло сути дела.)

Здесь чрезвычайно важна отправная точка рассуждения: является ли человек лишь «совокупностью общественных отношений» (на практике такой социологический редукционизм приводит к тому, что, наоборот, общество начинает рассматриваться как совокупность людей-винтиков) или же человек ни к чему не «сводится», будучи сотворенным «по образу и подобию Божию»? Всегда ли целое больше своей части? Из математической теории множеств известно, что нет.

Так же и количественные характеристики не всегда отражают действительность «общего блага». По образу и подобию Бога был создан человек, а не общество. То, что теперь описывается в нескольких фразах, обошлось человечеству в десятки миллионов человеческих жизней. Вопрос в философском плане упирается в проблему свободы человека и неизбежно связанного с ней риска, что было с гениальной глубиной осознано Ф. Достоевским и Н. Бердяевым. Как совместить свободу человека с «общим благом»? Или в более точной постановке вопроса: как можно свести к минимуму неизбежное ограничение свободы людей в их общежитии?

После краха коммунистического эксперимента стало особенно ясно, что теория общественного устройства должна исходить из адекватной антропологии — так сказать, снизу вверх, а не наоборот. «От Бога» (сверху вниз) может строить (царство) только Бог, а мы не должны брать на себя божественные функции и можем лишь исходить из представлений о человеке, как сотворенном по образу и подобию Божию.

Что есть человек? Тайна человека сегодня ощущается вновь и вновь. Согласно христианской антропологии, человек имеет двойственную природу, а точнее говоря, добрую природу, поврежденную первородным грехом. С одной стороны, человек создан по образу и подобию Божию, свободен, имеет в себе потенциальную бесконечность, призван к совершенствованию, а с другой — благодаря этой же свободной воле, способен двигаться в противоположном направлении — ко злу.

Следовательно, оптимальное общественное устройство должно быть таким, чтобы, с одной стороны, предоставлять человеку возможность свободного развития, а с другой — ограничить возможность определенных злодеяний. Причем решение о таком общественном устройстве должно быть принято самим обществом, а не навязано извне, пусть даже и очень умными людьми, у которых, конечно, не отнимается возможность легальными путями влиять на общество.

Задача осложняется и процедурными вопросами. Сама процедура принятия решения должна соответствовать высоте поставленной задачи. (Здесь, конечно, тавтологический парадокс: какова процедура определения «хорошей» процедуры. Из этого парадокса можно выбраться методом последовательных приближений, благодаря наличию принципа саморазвития общества с обратными связями.) Причем такие понятия, как «принцип разделения властей», «частная собственность», «права человека», вытекают как предохранительные механизмы из главного принципа — уважения и доверия к человеку. Разделение властей предохраняет от узурпации власти, частная собственность ставит ограничения посягательствам государства на личность.

Понятно, почему с таким трудом строится демократическое общество. Если для создания монархии нужна прежде всего сила, то для создания демократического общества необходим высокий уровень общественного сознания, определяемый прежде всего наличием в нем уважения к человеку.

Вопрос о вере и мировоззрении вообще чрезвычайно сложен, здесь не может быть того, что мы называем «консенсусом», и именно это обстоятельство лежит в основе принципов: «религия — частное (личное) дело» и «отделение религии от государства», — что до сих пор иногда ошибочно полагают капитуляцией религиозности в обществе. Сколько едких слов было произнесено (например, К. Леонтьевым) относительно религиозности среднего буржуа. Никаких бури и натиска, грома и молний. Мол, тепловатая водица, а не вера. Так честное выполнение жизненного долга (семья, работа) эстетически проигрывает перед языческим по своей сути триумфализмом и ритуальным мистицизмом. А ведь Бог Откровения может являться и в тихом дуновении ветерка (З Цар 19:9–13). В христианстве примат внутреннего над внешним доводится до предела: нет почти никаких внешних признаков пребывания в Истине. По героическим эпохам можно, конечно, тосковать, но нельзя их создавать. У истории есть свои возрастные категории, и с ними нужно считаться.

Много раз пытались сделать из христианства «программу», построить своими силами некое царство Божие на земле. Пытались даже отождествить коммунизм с христианством. Мол, коммунизм есть не что иное, как демистифицированное христианство, и он ставит перед собой задачу построения «реального царства добра и справедливости на земле». Но вместо царства Божия получалось, как по какому-то наваждению, нечто иное, чаще всего — концлагерь; откуда-то выползал архаический патернализм[2].

Все титанические попытки христианизировать монархию оказались безуспешными, т.к. монархия есть не что иное, как политическая египетская пирамида, языческая по своей сути. Так рухнули Византия, а затем и Россия православная. Физически зримая пирамида-монархия (в лице сакрализованной фигуры царя) соответствует более внешнему (по сравнению с христианством) характеру языческой религии, представляющей Бога в виде объекта. Политической проекцией восточного язычества и является монархия-деспотия.

Могут спросить: а личностный характер христианства, доминирование внутреннего над внешним не приведет ли к полной анархии, когда у каждого будут свои представления о должном и недолжном? Ведь из христианской религии порой очень трудно сделать однозначные выводы по тому или иному вопросу. Но ведь есть вещи очевидные и однозначные, выраженные еще в ветхозаветных заповедях (не убивай, не воруй), и именно здесь государство должно проявить полный контроль в соблюдении этих заповедей согражданами.

Возникает важный вопрос: почему законы, соблюдение которых подлежит отслеживанию, действуют в области внешнего (убийство, воровство), а в области внутреннего (веры, мировоззрения) демократическое государство не предпринимает никаких действий? Разве зло не из сердца человека, согласно Евангелию, исходит? Это действительно так, но ни отдельному человеку, ни совокупности людей не дано контролировать сердечные движения себе подобных. Четко разделяя внутреннее и внешнее, демократическая система, если и не является политическим коррелятом христианства, то менее всего противоречит последнему. Голосованием, которое вызывает столько презрения у религиозных эстетов (ведь умные люди всегда в меньшинстве, а решения принимаются большинством голосов), принимаются решения не по мировоззренческим и религиозно-философским вопросам, а сугубо внешним: персональным (выборы), финансовым, управленческим и т.п., при незыблемости фундаментальных прав и свобод человека.

Демократическое государство не гарантирует людям духовного развития, которое может быть только свободным, но лишь честно пытается создать для него необходимые условия, причем прежде всего в области очевидного: скажем, декларируя право человека на жизнь, государство берет на себя обязанности полицейского, охраняющего его от преступников, и здесь силовое отношение к преступнику оправдано даже с христианской точки зрения.

Но этот же полицейский уже не имеет никакого права принуждать вас к тем или иным взглядам, тому или иному мировоззрению, устанавливать цензуру, контролировать мысли и т.п. Область вероисповедания, мировоззрения остается принципиально неопределенной со стороны государства, и в этом проявляется, если использовать богословский термин, «кенозис» (самоумаление) демократического государства, которое знает свое место и не выдает себя за царство.

Согласно взгляду на государство как на служебное орудие, оно предназначено лишь для создания необходимых условий для достойной жизни людей, а на библейском языке — условий для раскрытия образа и подобия Божиих в людях. Такой взгляд на власть находит веское обоснование еще в Ветхом Завете: отказ от теократии и желание израильского народа иметь земного царя (господствующий тип государства) рассматривается в Библии как возврат в язычество, отпадение от Бога (см. 1 Цар 8).

На современном языке служебный тип государства именуется демократическим. Очевидно, что демократия по своим формальным признакам не имеет ничего общего с теократией, но важно заметить, что первая в силу своей принципиальной открытости не исключает возможность последней, которая дело рук не только человеческих. Совершенствование, развитие может быть, как уже говорилось, только свободным, и не для того Бог наделил человека свободой, чтобы люди друг у друга ее отнимали.

Иногда демократию упрекают в том, что она якобы разрушает иерархическую структуру мироздания, делает его плоским, обвиняют ее даже в атеизме. При этом не учитывается, что демократия принципиально немистична, не в том смысле, что она отрицает мистику как таковую, а в том, что она не имеет никаких претензий на глубинные уровни иерархической структуры мира. В том, что у некоторых людей исчезает ощущение глубины, иерархичности мира, демократия так же виновата, как и наука — в том, что она порождает атеизм. (Ясно, что не знание как таковое является причиной атеизма, а психологический закон вытеснения [переключение внимания на содержание из другой сферы ведения]: если человек, например, всю жизнь смотрит в микроскоп, то ему со временем может начать казаться, что какой-либо иной реальности просто не существует.)

И все же на протяжении истории возникает все тот же вопрос: если истина явлена в Откровении, то почему бы ей не «помочь» восторжествовать в жизни? И вот здесь выясняется, что мы очень многого не знаем о закономерностях духовной жизни, не можем в явной форме определить степень необходимого взаимодействия (управления) с социальной действительностью.

Возможно, в политике действует свой принципиально неустранимый «принцип неопределенности». Например, в такой формулировке: возможно либо формальное детерминирование правовой системы при отсутствии посягательства на высший смысл бытия, либо содержательное детерминирование пути людей к высшему смыслу при отсутствии значимости правовых норм, рассматриваемых как нечто условное. Но поскольку второй вариант возможен лишь при теократии, которая практически не реализуется в земном плане (есть вещи, о которых можно только молиться), то предпочтителен первый путь. И тогда демократия остается если не лучшим, то оптимальным устройством общества.

Монархия во главе с сакрализованной фигурой возможна, а при выдающейся личности на престоле она может дать лучшие результаты, чем демократия. Очевидно, что сильный яркий царь может вызвать большее вдохновение в народе, чем абстрактный принцип «разделения властей». Но в случае неудачной смены на престоле монархию начинает лихорадить, она в результате дворцовых интриг и переворотов может ослабеть и рухнуть под натиском врагов (которые всегда найдутся). То есть, если использовать технический термин, политическая монархия неустойчива (хотя и долго может просуществовать благодаря силовым методам), в противоположность своему физическому аналогу — египетской пирамиде. Если же попытаться законодательно исключить возможность явных злоупотреблений и ввести прежде всего принципы гласности и обратных связей, т.е. сделать систему динамичной и саморегулирующейся, то и получится демократическая система. В этом случае даже возможен монарх, играющий не столько властную, сколько духовно-символическую роль, как в североевропейских странах.

Важным достижением науки об обществе является понятие «открытого общества», которое предполагает некую социальную апофатику — недетерминированность, готовность к изменению некоторых государственно-общественных структур. Короче говоря, «открытое общество» в чем-то принципиально непредопределено.

Очень важно, что именно религиозное мировоззрение принципиально открыто, открыто прежде всего Божественной благодати, а значит, и всему доброму. И только религиозное мировоззрение предотвращает порождение тоталитаризма из духа самодовлеющего рационализма, так как оно учитывает иную реальность — Божественную.

Меня могут обвинить в абстрактной постановке вопроса и в том же конструктивизме. Но, во-первых, общие (абстрактные) идеи имеют такое же право на существование, как и конкретные, а во-вторых, опасен не конструктивизм как таковой, а тотальный конструктивизм, в основе которого лежит беспредельная вера в человеческий разум (рационализм).

В богословии существует принцип «неслиянности и нераздельности». Можно предположить, что политическим аналогом этого принципа является демократическая система: она, в отличие от тоталитарной, не пытается слиться со всей полнотой жизни, и она же нераздельна с обществом, которое не может существовать вообще без системы.

Опубликовано в газете

«Русская мысль» №4088

(27.07–02.08.1995)

 



[1] Редукционизм (от лат. reductio) — методологический принцип, согласно которому сложные явления могут быть полностью объяснены с помощью законов, свойственных явлениям более простым (например, социологические явления якобы объясняются только биологическими или психологическими закономерностями).

[2] Патернализм (от лат. paternus — отцовский) — покровительственное отношение государства к своим гражданам, убеждение в том, что государство, правительство обязаны заботиться о гражданах, обеспечивать удовлетворение их потребностей за государственный счет, принимать на себя все заботы о благоденствии граждан. Оборотной стороной патернализма является социальный инфантилизм населения, которое не создает гражданского общества.

[an error occurred while processing this directive]