год
Сделать стартовой Добавить в избранное Написать письмо Гостевая книга
Вернуться

Версия для печати  

Крупный план


«Я отвечаю за то, что делаю»

Встреча с Ириной Ратушинской


Говорят, что время поэзии закончилось. Но это не так.

1 июня 2007 года в Христианском культурном центре «Встреча» состоялось выступление Ирины Ратушинской, яркого современного поэта.

Она родилась в Одессе, стихи пишет с юности. Ирина вспоминает, как трудно было получить представление о богатстве русской поэзии ХХ века в то время, когда не только стихи Цветаевой или Мандельштама, но и сами их имена были неизвестны. Для поколения Ратушинской стремление к восстановлению разорванных культурных связей, неприятие несправедливости и официальной лжи часто было сопряжено с обретением веры.

Будучи человеком прямым и искренним, Ирина не таила свои мысли, за что в 1982 году была арестована и четыре года провела в заключении.

Арестованным «гуманно» предлагалось написать «помиловки» — заявления с просьбой о помиловании, где следовало осудить свою «преступную деятельность». Ратушинская рассказывает, что же было преступлением в глазах обвинителей:

 

— Написание стихов о Боге и Родине — это преступление; выступление против отправки Сахарова в ссылку — это преступление; открытое письмо советскому правительству о том, что нам не объяснено, почему наших ребят отправляют в Афганистан, — это тоже преступление. Вот, допустим, Ядвига Беляускене, женщина в возрасте моей мамы, литовка. У нее дома собиралась католическая воскресная школа для ребятишек, и она сама должна была признать ее преступной. Или Татьяна Осипова, член Хельсинкской группы[1]. Мы во многом с ней были не согласны, но она должна была признать, что деятельность Хельсинкской группы — преступление. Такое невозможно было бы сказать или написать, это было бы предательством большого круга близких людей, а если обвинение было связано с религиозной деятельностью, как у четверых из нас, то это уже было бы предательством Христа. Поэтому мы не писали заявлений о помиловании.

Логика у нас была такая: кагебешники не имеют права гражданства в нашей зоне, мы с ними не разговариваем вообще. Они проходят, как стеклянные тени, что-то говорят, мы не реагируем. Конечно, офицеры глупо себя чувствуют и отправляют нас в карцер, чтобы мы «прочувствовали и осознали». А карцер — это голод, это пайка блокадного Ленинграда и к тому же замораживание: раздевают, выдают холщовый балахон, у которого рукава три четверти и «бальное декольте». Камера — не отапливаемая принципиально, если снаружи минус сорок, то какая температура в помещении — можете представить. Пятнадцать суток пытаешься бегать по крошечному закутку, чтобы не обледенеть, потом падаешь в бессилии, теряешь сознание и сутки долеживаешь без сознания. Понятно, что при этом происходит с женским организмом, а если еще и дистрофия? А у нас у всех была третья степень дистрофии — то есть кожа слезала.

После этого приходит радостный прокурор и говорит: «Что ж вы с собой делаете? Ведь ни у кого из вас не будет детей!» Позже я очень долго лечилась, чтобы иметь детей. Но сперва я очень много работала, чтобы заработать на лечение. То же самое с Таней Осиповой. Нас всех изувечили. Что-то уже не залечится никогда.

Часть зубов и волос мы спасли себе только тем, что это было в Мордовии, и угрозы, что всю территорию вокруг барака заасфальтируют, были не осуществимы — где у них столько асфальта в Мордовии при советской власти? Мы ели корни одуванчика, одуванчик извести нереально. Умная пани Ядвига, опытная зэчка, она сидела в первый раз еще при Сталине, этими корнями нас спасала, потому что нам витаминов не полагалось. Мы пытались выращивать овощи, но, чтобы воспитательный процесс лучше шел, к нам из соседней зоны присылали уголовниц с тяпками. И они эти овощи выпалывали.

Честно говоря, страшнее, чем при Горбачеве, никогда не было, мы практически не вылезали из карцера. Были избиения. Тогда Горбачев уже начал «торговать» политзэками, в обмен на какие-то уступки. Когда стало ясно, что помиловку я не напишу, наехали на мужа, чтобы он написал помиловку от моего имени, хотя это вообще незаконно по их же законам. Но мой муж нормальный человек, и не стал ее писать. Они наехали также и на маменьку мою, что понятно, и на свекровь. Но обе женщины сказали, что слушают Игоря (это мой муж), он говорит «нет» — значит, нет. Игорь уперся, и за счет этого я осталась жива.

 

Вопрос из зала:

— Это была официально политическая зона?

— Там сидели с 70-й статьей[2]. Те, кто шел по 190-й статье[3], шли в обычные лагеря, а «особо опасные» — отдельно. Потому что если мы подействуем на «блатных», то они перестанут воровать и начнут писать стихи, а это сокрушит советскую власть. Была для 70-й на весь Союз одна женская зона и четыре мужские. Одна, более мягкая, была в Мордовии, и три на Урале.

В советские времена было положено с заключенных срывать кресты. Арестовали — крест сорвали. При этом, поскольку формально у нас была свобода совести, кресты снимали в качестве неположенных металлических предметов. Но мы все эти фокусы знали, и крест у меня был из моржового бивня, вырезанный моим мужем Игорем. Крест висел на веревочке, так что формально сорвать его не имели права. Но мало ли, что не имели права, мы как-то выписали через «Книгу-почтой», это можно было, буклет открыток, изображающих иконы. Нам их даже принесли, цензура пропустила, только для того, чтобы на завтра при обыске изорвать и истоптать сапогами.

Так вот, с крестом произошла странная история: его как будто не замечали. Понятно, бесконечно были раздевания, обыски. Но увидели крест всего лишь раза три. Тогда потребовали снять, я отказалась. Они говорят, что снимут силой. «Мы пошли за нарядом, сейчас будем срывать». Не пришли. Они сами, видимо, боялись. Не знаю, чего; что рука отсохнет, что ли. Но я чувствовала защиту: они не смели его сорвать. Я с этим крестом прошла зону, с ним и вышла. Потом я узнала, что я одна вышла из зоны с крестом.

А потом, оказавшись в Лондоне, первым делом, придя к владыке Антонию Сурожскому, я попросила освятить крест, потому что Игорь освятить его не успел, сразу на меня надел, и правильно сделал. Владыка взял крест, унес в алтарь, вернулся и говорит: «Он уже освящен». Игорь говорит: «Этого быть не может, я его не ходил освящать». Владыка говорит: «Я пожилой священник, я знаю, что освящено, а что нет». Так что там происходят странные вещи, когда мы на грани жизни и смерти, а там всегда на грани жизни и смерти…

 

— За какие стихи Вас судили, можно прочесть?

— А, вот первый пункт приговора:

 

Ненавистная моя родина!

Нет постыдней твоих ночей.

Как тебе везло

На юродивых,

На холопов и палачей!

Как плодила ты верноподданных,

Как усердна была, губя

Тех — некупленных

                                 и непроданных,

Осужденных любить тебя!

Нет вины на твоих испуганных —

Что ж молчат твои соловьи?

Отчего на крестах поруганных

Застывают

                слезы твои?

Как мне снятся твои распятые!

Как мне скоро по их пути

За тебя —

                родную,

                               проклятую —

На такую же смерть идти!

Самой страшной твоей дорогою —

Гранью ненависти

                                и любви —

Опозоренная, убогая,

Мать-и-мачеха,

                                благослови!

Кто-то сказал, что когда государство убивает людей, оно начинает называть себя родиной. Это не наша фраза, английская...

 

Ирина Ратушинская с мужем, Игорем Геращенко. 1982 г.

В 1986 году Ирину Ратушинскую с мужем, лишив советского гражданства, отправили в эмиграцию. Изгнание длилось двенадцать лет.

 

— Меня, как щенка, «подарили» Рейгану. Получилось вот что. Мои стихи печатались, в «Гранях», в «Континенте», я уже была к моменту ареста членом английского Пен-клуба, шли разговоры о моих публикациях по-английски. Когда меня посадили, была переведена моя книжка на английский язык, тем более, что в лагере я не дремала, я уже оттуда три сборника стихов написала и передала нелегально. Если бы у меня при обысках нашли хоть что-то, то имели бы основание добавить мне десять лет, но мы с Игорем умели работать незаконным образом. И одна моя книжка вышла в Англии, а другая в Америке с моей тогдашней фотографией (на ней мне 28 лет). Эту книжку кто-то сунул Рейгану, по-моему, ребята из «Эмнести интернешнл»[4]. А Рейган был американец старого склада, он терпеть не мог, когда баб и детей обижают. А я на фотографии непонятно, то ли баба, то ли дите. Он стихи прочитал и, придя с этим сборником на встречу с Горбачевым, сказал: «Что там у вас делается?»

Я же этого ничего не знала! В один прекрасный день меня взяли из тюрьмы и на черной «Волге» отвезли к Игорю домой... Когда мы оказались за границей, Рейган сразу пригласил нас в гости, мы с ним дважды встречались. Он цитировал мои стихи, а я ему рассказывала политические анекдоты, потому что он их коллекционировал и считал, что лучше всего поймет Советский Союз по политическим анекдотам.

Английский период был долгий. Мы также много ездили по разным странам, были в кругосветном путешествии. Видели русские общины, запомнились чудесные австралийские скауты. Два года я работала в Америке в университете.

В Англии я для начала очень быстро, за два с половиной месяца, написала книгу «Серый — цвет надежды». Меня первую освободили, А.Д. Сахаров еще был в ссылке, и эта книга была частью моей кампании по освобождению политзаключенных. Я дала себе слово написать про тех, кто сейчас сидит, кого пытают, и о том, как там выживать. Ее хорошо приняли в восемнадцати странах. Потом я написала книгу прозы «Тень портрета», она вышла на нескольких языках.

Роман «Одесситы» я писала в Англии, его продолжение, «Наследники минного поля», я писала уже в России. Я хотела написать сагу про три обычные семьи из Одессы: русскую, смешанную польско-украинскую и еврейскую, и о том, как их мололо по поколениям, начиная с 1905 года и кончая 1968-м. Это я разбила на две книжки.

Вместе с четырьмя другими авторами мы написали книжку «Золотой эшелон». Сейчас это уже альтернативная история, а в 1989 году мы представили, как будет разваливаться Советский Союз. Все оказалось не так. Но «Золотой эшелон» был хорошо принят и у нас тоже, переиздавался. Писала много статей. И, разумеется, продолжаю писать стихи.

 

В 1998 году Ирина и Игорь вернулись в Россию.

 

— Когда мы вернулись в Россию, было время после дефолта. Вы помните это время, как всем было трудно. А мы были счастливы, потому что все вокруг говорят по-русски. Не то что бы нам английский мешал, но это было какое-то неслыханное чувство радости от того, что продавщица в киоске — и та с тобой по-русски говорит. Такое настроение у нас было три недели, мы всех любили только за то, что они говорят по-русски. И все у нас получалось. Потом это прошло, конечно. Но три недели эйфории от того, что вокруг русский язык… это было неожиданно. Причем так было не только у меня, — у поэта свои завитушки, — но и у моего мужа, совсем не поэта.

 

В России семья Ирины Ратушинской столкнулась с материальными трудностями. Поиски заработка привели на телевидение.

По сценариям Ирины Ратушинской сняты популярные телесериалы, среди них — первые серии «Моей прекрасной няни». Работая на телевидении, она пыталась противодействовать захлестнувшему телеэфир непотребству. Это, конечно, нелегко, и Ратушинской иногда приходилось покидать проекты, когда заказчикам потребовались тексты недостойного уровня.

 

— У меня есть своя планка, ниже которой я не спущусь, я абсолютно отвечаю за то, что делаю. И по титрам можно видеть, какие серии — мои. За работу других я, конечно, отвечать не могу. Но в том, что я писала, нет ничего, что было бы недостойно писать православному человеку. Меня иногда упрекают: как это так — я работаю для телевидения, там же сплошная пошлятина. Не сплошная! Есть и вполне достойные проекты, и там можно работать. Так и в литературе: пошлятины хватает, но это же не основание для нормальных авторов уходить из литературы.

 

И в России, и в эмиграции литературная деятельность неизбежно была связана с исповеданием веры. За свои статьи и выступления, в том числе на радио и телевидении, Ирина Ратушинская удостоена Темплтоновской премии, присуждаемой за способствование духовному развитию Великобритании. Среди ее лауреатов — мать Тереза Калькуттская, брат Роже Шютц, Александр Солженицын…

Иногда поэтические выступления сами собой перерастали в разговор о вере.

 

— Идет поэтический фестиваль, читаешь стихи, потом отвечаешь на вопросы. И часто спрашивали о моих отношениях с Богом. Или приглашают в какую-нибудь школу, и какой-нибудь хорошенький мальчонка лет пятнадцати задает вопрос: «А зачем верить в Бога, если и так все хорошо? Ну, у вас в России все плохо, я понимаю, почему вы верите…» Умилительно совершенно!

 

— А как вы формулируете ответ на такой вопрос?

— Тогда я говорю, что Бог — это Тот, Кто тебя очень любит. Никто тебя ответно любить не заставит, и никто тебе этого не прикажет. Просто когда-нибудь ты эту любовь ощутишь — и, может быть, полюбишь в ответ бескорыстно, даже если тебе от Бога ничего не нужно будет. Это самая высокая любовь — бескорыстная. Так ведь и в человеческих отношениях: ты радуешься, что у любимого все хорошо, а любимый радуется за тебя, что у тебя все хорошо. А если у любимого что-то плохо, ты же кинешься на помощь! И тебе тот, кто любит, поможет, если что. Но не ради этой помощи любишь. А — просто твоя душа так повернулась. Не надо говорить мальчонке: «Пусть у тебя будет все плохо, тогда поймешь!» Пусть у него всю жизнь будет хорошо. Хотя так не бывает…

 

Материал подготовил Сергей Пестов.

 

СТИХИ ИРИНЫ РАТУШИНСКОЙ

 

Сказки ходят на кошачьих лапах,

И от них смородиновый запах,

И они по ночам воруют:

Мальчиков,

                если плохо лежат,

Девочек,

                если плохо лежат,

Даже маленьких медвежат.

Озоруют, ох, озоруют!

 

А украденному — лес-малина,

Мост Калинов, а за ним долина,

И чего боишься, то будет.

Бабушка

             таращится: съесть,

Дерево

           цепляется: съесть,

В темноте волчьих глаз не счесть,

И никто-никто не разбудит!

 

Бойся всласть, а хочешь — полетели

Поскакать на облачной постели,

Звезды щекотать за усами:

Звон червонный,

                        жаркая медь!

Обожжешься —

                       чур, не реветь:

Там по небу ходит медведь,

Ждет потехи с гончими псами.

 

А оттуда — все, как на ладони:

Замки, и дороги, и погони.

Вот русалки машут, смеются.

Эй вы там,

                за медной горой!

Кто герой —

                 выходи на бой!

Чур, кто струсит — тому домой

Навсегда-навсегда вернуться!

 

И потом реви под одеялом,

Вспоминай, как было — и не стало,

Только запах, как после грома.

Эй вы,

          звезды и голоса!

Вот я

          жмурю-жмурю глаза:

Украдите меня назад!

Все равно убегу из дома! 

-----------------------------------------

Там, далёко-далёко,

                                  на синем от гроз берегу,

Слышны топот, и пенье, и визги, и жаркие споры.

Что я знаю о детстве, которое я берегу?

Вот и лето, и мячик летает,

                                  и школа нескоро.

 

Непонятное слово написано в лифте,

                                  и стыдно спросить,

Но звучат водяные ступени Нескучного сада,

И неведома взрослым трава под названием «сныть»,

А в земле мертвецы,

                                  еще там закопаны клады.

 

Но отцовской руки

                                  так уверен веселый посыл,

Что не страшно идти, и не рано, а в самую пору.

Вот они и уходят — счастливые, полные сил.

Вот и осень, и воздух пустеет,

                            а вечность нескоро.

-----------------------------------------

О ветер дороги, веселый и волчий!

Сквозняк по хребту от знакомого зова.

Но жаркою властью сокрытого слова

Крещу уходящего снова и снова:

С тобой ничего не случится плохого.

Вдогонку. Вослед. Обязательно молча.

Меня провожали, и я провожаю:

— Счастливой дороги.

— Ну, сядем. Пора.

А маятник косит свои урожаи.

Мы наспех молчим, а потом уж рубаха

Становится мертвой и твердой от страха —

Не сразу. Не ночью. В четыре утра.

Но страхи оставшихся — морок и ложь.

Терпи, не скажи, проскрипи до рассвета.

Не смей нарушать молчаливое вето,

И ангелов лишней мольбой не тревожь.

А если под горло — беззвучно шепчи

Про крылья, и щит, и про ужас в ночи.

Он стольких сберег, этот старый псалом:

Про ужас в ночи

И про стрелы, что днем.

-----------------------------------------

Но однажды, однажды —

Закончится вся моя стирка,

И Господь меня спросит:

— Хорошо ли стирала, раба?

О, мой ангел Ирина,

Встряхни оскудевшей котомкой:

Сколько миль голубых

На истлевших прищепках висит?

-----------------------------------------

Пропел петух,

Но ангел не трубил.

И мы живем на этом островке

Крутого времени.

Немного сохнут губы.

И дети бегают,

Которым всеми снами

Не утолить желания летать.

Какая сила

Их влечет к обрыву?

 

[1] Хельсинкская группа — правозащитное объединение, действовавшее в Советском Союзе в 1976–1982 годах и восстановленное в постсоветское время.

[2] Статья 70 Уголовного кодекса РСФСР («антисоветская пропаганда и агитация») предусматривала наказание до 7 лет, повторно до 10 лет, с дополнительной ссылкой до 5 лет.

[3] Статья 190-1 («распространение клеветнических измышлений», до 3-х лет). Осужденные по этой статье формально не считались «государственными преступниками» и содержались вместе с уголовниками.

[4] Amnesty International («Международная амнистия») — международная организация, выступающая за освобождение политзаключенных во всех странах мира.

[an error occurred while processing this directive]